29.07.1942. Ворошиловск.
Выходной день. Вчера с утра до вечера помогала в нашем совхозе разбирать хлеб, зерно, молочные продукты. Работа шла спешно, все понимали, что врага недолго ждать. С самого отъезда папы только о нем и думаю. Ночами мечтаю, чтоб каждое мое письмо уже достигло адресата.
Месяц, как отец ушёл на фронт. Сестре Лизе стало заметно хуже. Она всё бормочет, пальцами щёлкает, боится спать одна и часто кричит по ночам. Разговариваю с ней, но помогает ненадолго. Очень беспокоюсь.
30.07.1942.
.jpg)
Общий вид психиатрической больницы №1 г. Ставрополя в 1941 г..jpg)
Вот уже несколько лет работаю медсестрой в Ставропольской краевой психиатрической больнице №1. Когда-то здесь работала мама, пока не умерла от рака лёгких. После этого Лиза сильно изменилась: замкнулась, стала неряшливой. Думаю, именно тогда и начался ее душевный разлад.
От мужчин мы узнали, что фашисты уже близко. Активно ведется эвакуация населения из Орджоникидзевского края. Я не могу бросить пациентов на произвол судьбы, особенно сейчас, когда каждый работник на вес золота. И Лизу не могу отправить одну, в моём окружении больше нет людей, которым я могу полностью её доверить, а в раскаленных, набитых людьми вагонах ей станет только хуже. Поэтому остается единственный безопасный вариант – поставить Лизу на учёт в нашу больницу. Я очень надеюсь, что это правильное решение, папа. Мне очень тяжело без тебя.
31.07.1942.
Сегодня впервые пошла на работу не одна и без тяжёлых мыслей в голове. Вместе с сестрёнкой мы задорно маршировали в сторону теперь уже нашего общего места проживания. Было сильное предчувствие, что теперь состояние моего самого близкого человека окончательно наладится. Так как Лизе ещё пятнадцать, она была зачислена в детское отделение. Я устроила ей мини-экскурсию (посудите сами, целых 13 лечебных отделений!) по некоторым корпусам, заглянули в церковь Невского, шустро осмотрели патологоанатомический кабинет с микроскопом Цейса. Моя девочка познакомилась с некоторыми пациентами: Шура, беременная цыганка на втором месяце, Сергей, которого немцы пытали на протяжении недели, десятилетняя Анастасья, чудом выжившая из-под обстрела, и ещё несколько человек. Не буду скрывать: комплексная работа делает свое дело, да и плюсом случай у Лизки не такой запущенный, так что за два месяца мы с лихвой управимся.
01.08.1942.
Лекарства доживают свой последний срок, новых поставок ждать неоткуда. Много дел. Писать нет никакой возможности и желания. Страшно за наше будущее, верю в наших солдат! Все же, спустя пару часов беспокойного ворочанья в постели, решила обновить записи. Вспомнила наш краткий разговор с Лизой поздно вечером. Постараюсь дословно запечатлеть его:
– Ань… Опять эти мысли... Кажется, что я никому не нужна. Совсем никому.
– Лизонька, я же здесь, с тобой. Я понимаю, тебе страшно, но я никуда не уйду, – присев рядом с её кроватью, я старалась говорить как можно мягче.
Она в ответ отвернулась, спрятала лицо в ладонях:
– Всё, я сломалась. Папы нет, мамы нет… Я тебе только обуза…
Бережно взяла её за руки, такие холодные и тонкие:
– Не говори так! Ты не одна, глупенькая. Я всегда буду рядом. Ты такая сильная, такая умная… В тебе столько света, его ничем не погасить.
Лиза подняла на меня глаза, полные слёз:
– Ань, ты… ты правда так думаешь?
– Конечно! Ты моя сестра, и я люблю тебя. Мы всё преодолеем. Вместе, – эти слова шли от самого сердца.
– А папа…, – её голос дрогнул.
– Папа думает о нас. Он скучает по нам и очень хочет, чтобы ты поправилась. Я тебе помогу, Лиза, и обязательно сделаю тебя счастливой…
«Чего бы мне это ни стоило», – проносится в мыслях.
– Обещаешь? – в её глазах блеснула искорка надежды.
Я посмотрела на неё с тёплой, уверенной улыбкой:
– Обещаю.
На лице Лизы проскользнула слабая улыбка. Поцеловала её в лоб и тихо вышла из палаты. Внутри всё сжималось от тревоги.
02.08.1942.
Весь день была напряжённая обстановка. Люди понимают, что немец уже на подходе. Давид Степанович, главврач, напомнил о секретности, но пациенты сами все осознали. Мосты надежды с крахом рушатся. Мрачные переговоры, многозначительные взгляды. Эта новость за несколько часов рассыпала шаткий покой всей нашей больницы. Боюсь даже думать о том, что произойдет, если нацисты войдут в здание.
03.08.1942.
Это конец. Наш родной, милый Ставрополь, теперь именуемый Ворошиловском, оккупировали фашисты. Поборов свою панику, поняла, что нужно действовать. Зная, что это аморальный поступок, намеренно подслушала разговор главврача Гамбарова с заведующим отделением. Совесть мучила меня недолго. Разузнала о некой нацисткой айнзацгруппе D, которая в последнее время направила свое внимание на Северный Кавказ. Её участники жестоко расправляются с ни в чем не повинными людьми. От услышанного у меня кровь застыла в жилах. Я поняла, что здесь нельзя оставаться. Нужно бежать. Придумывать план действий. Спасать Лизу.
04.08.1942.
Навещаю сестренку по несколько раз в день. Заметила, что нахождение в этих стенах ее закалило.
Руки трясутся. Не могу писать ровно. Обеденное время. Кухарки накрывали на стол. Стук в дверь. Вошли трое. Два немецких доктора. Заведующий городской управой Михаил Юльевич Шульц. Какие гадкие слова! Потребовали, нет, приказали..! подготовить всех душевнобольных для отправки в сёла Донское и Пролетарское.
Что-то мне подсказывает, что до места назначения никто не доберется.
Начала готовить сумку со всем необходимым для побега.
05.08.1942.
Они не стали долго засиживаться. Уже с утра с грохотом приехало несколько больших, крытых машин, уже своим видом вселяющих липкий страх и ужас. Быстро выбежала на улицу. Лиза уже была тайно спрятана и заперта в заброшенном кабинете. Происходящее во дворе больницы меня настолько шокировало, что я не могла даже пошевелиться. Несколько десятков кричащих, рыдающих людей заталкивали в машины. Ножницами (!) протыкали конечности тех, кто сопротивлялся, цепляясь руками и ногами за открытый кузов. Жуткая симфония смерти смолкла почти сразу же после того, как завелся мотор. Животные с улыбками на глазах наблюдали за происходящим, подстегивая идущих на скотобойню. Нас уведомили о повторении процесса через два часа. В состоянии аффекта я направилась к нужному помещению, открыла ключом дверь, крепко сжала в объятиях Лизу. Мы обе горько расплакались.
Нам сильно повезло, что в списке фамилий на сегодня не оказалось моей сестры. Но это везение не будет длиться вечно. Нужно выдвигаться как можно раньше.
06.08.1942.
Уже на следующий день немцы совершили набег на больницу. Было убито больше сотни голов домашней скотины, обворована значительная часть медоборудования. Осмелившиеся перегородить путь были жестоко избиты.
Сумка с припасами уже готова. Собираемся бежать сегодняшней ночью. Хотела бы взять с собой как можно больше людей, но тогда риск быть пойманными становится крайне высок.
Ночь. Я дрожу от перенапряжения. В голове держу вызубренный наизусть план побега. Словно призраки, продвигаемся по самым безлюдным коридорам. В руке Лизина шершавая ручка. Впервые на моей памяти здесь так тихо. Я даже могу расслышать свое гулкое сердцебиение и шелест грубой ткани одежды. Уже прошли полпути, как вдруг дверь прямо перед нами резко раскрывается. От испуга мы отскакиваем назад. Я быстро вытаскиваю кухонный маленький ножик. Не даю себе ни секунды промедления, как вдруг, уже подняв руку, узнаю в незнакомце цыганку Шуру. Она стоит с огромными перепуганными глазами и зажимает рот, чтобы не закричать. Следом доносится исступлённый шепот:
–Аня! Аня! Анечка! Пожалей меня и моего ребенка! Они никогда не пощадят меня! Я ни за что не выживу, если останусь здесь!
От шока не могу произнести ни слова. Шура тем временем продолжает:
–Ты не смотри, что я с животом! Я не буду обузой!
И на выдохе:
–Пожалуйста, возьмите меня с собой…
Смотрю на нее и понимаю, что до конца своей жизни буду себя ненавидеть, если оставлю её здесь.
–Хорошо. Мы пойдем втроем.
Спустя двадцать минут мы достигаем главного выхода, у которого, как я и догадывалась, стояли немцы. Ну ничего, мы будем умнее. В итоге медленной поступью, шарахаясь от каждого звука, достигли черного выхода.
09.08.1942. Минеральные Воды.
Ворошиловск остался далеко позади. Взрывы все ещё отдаются в ушах глухим эхом. Встретили группу беженцев. Вместе с ними добрались до города Минеральные Воды на крышах товарных вагонов. При первой же возможности сделаем передышку, чтобы пополнить запасы съестного.
15.08.1942.
За горизонтом идет война, а впереди — неизвестность. Лиза, с её пустым взглядом, спотыкается на каждом шагу. Шура, беременная, тяжёлой поступью срывает дыхание тяжкими вздохами усталости. Каждый шаг отзывается тупой болью в спине, в ногах, во всех суставах. Этот поход — не просто бегство от ужасов войны, безумия и смерти; это испытание на прочность, на саму жизнь.
Мы пробираемся сквозь опустошённые войной поля, мимо разбитых деревень, где ещё слышно призрачное эхо войны. Каждый шуршащий лист, каждый шёпот ветра нагоняют страх. Мы прячемся от взглядов людей, от немецких патрулей.
Я думаю о том, что было. О своей работе в психиатрической клинике, об умиротворяющем запахе дезинфекции, о спокойствии, которое казалось чем-то вечным. Теперь это словно далекий сон. Эта война отобрала все. Но у меня еще есть они: Лиза с Шурой. Их жизни — моя цель, мой стимул. Я не могу позволить себе слабость. Я должна быть сильной, даже если это будет значить пожертвовать своей жизнью.
14.11.1971.
Дождь за окном льёт, словно оплакивает чью-то утрату. Каждый звук — воспоминание, а воспоминание — приглушённая боль. Мысли об Ане всегда со мной, но они уже не разрывают душу на части. Они стали частью меня. От сестры осталась лишь потёртая тетрадка, хранящая в себе её мысли, мечты, сомнения. Я вижу её лицо каждую ночь. Бледное, измученное, но полное непоколебимой решимости.
Мы были окружены. Серые мундиры, блеск стали, холодный, бездушный взгляд смерти. Я чувствую запах земли, влажной от дождя, и смешанный с ним запах страха, отчаяния… запах крови. Шура резко вцепилась в мою руку. Её дыхание прерывистое, быстрое, как трепет птицы в силках. Жизнь, которую она носила под сердцем, казалась такой хрупкой, такой беззащитной перед лицом смерти.
Анна… Она действительно была нашим ангелом-хранителем. Её руки, всегда такие тёплые, ласковые, теперь дрожали, сжимая фляжку с йодом… Я вижу этот жест в медленном повторе, слышу свист вылетающей в немцев жидкости, чувствую её жгучий запах… И потом — удары, крики, выстрелы… Все слилось в один невыносимый кошмар.
Они ушли, оставив нас с Шурой, оставив нас в этой пустоте, в этом море агонии. Анна лежит на земле, и ничто не может вернуть её к нам. Её жертва — это целая жизнь, прожитая ради нас. Смех сестры, её голос, её добрые глаза… - всё это превратилось в боль, невыносимую, раздирающую душу.
Они ушли, оставив нас. Но мы выжили. Шура родила двух очаровательных девочек, Аню и Олю, старшую назвала в честь своей спасительницы.
Весть о гибели отца… рана, которая никогда не заживёт. Но сквозь боль – гордость. Они сражались за свет, за наше будущее. Их жертва – вечное обвинение чудовищной жестокости нацизма.
Живу ради девочек Шуры, ради памяти сестры и отца. Каждая капля дождя – слеза по ушедшим, роса надежды на завтра. Вчера стояли с семьей Шуры у памятника защитникам перевалов Кавказа. Молчаливые воины, застывшие в камне, словно вечные стражи покоя гор. И в этом молчании бродят тени войны, напоминая о том, какой ценой досталась нам свобода.
Дневник Ани… выцветшие страницы шепчут о её мечтах, о любви, о страхе… Этот хрупкий, пожелтевший от времени дневник – мой талисман, моя связь с прошлым. Он – щит против забвения, меч в борьбе за справедливость.
Мы обязаны помнить. Помнить ужасы войны, помнить жертв нацизма. Хранить свет добра и любви в своих сердцах. И каждый день, каждый миг своей жизни противостоять тьме – нетерпимости, жестокости, насилию. Только так мы защитим будущее от ужасов прошлого.
Эсила Рамзаева, 16 лет
Опубликовано 02.12.2024